Безобидный человек

05В этот день Семена Михайловича Гальперина чаще обычного отвлекали от работы телефонными  звонками.  Инженер технологического отдела напоминал, что  схему размещения машин и аппаратов  в производственном цехе проектируемого комбината надо было согласовать еще вчера. Из конструкторского бюро завода, где выполняются заказы на изготовление нестандартного оборудования, требовали дополнительный экземпляр  чертежей. Немного позже — прораб  строящегося объекта просил прислать  специалиста для согласования возникших неувязок при монтаже транспортеров. Дважды звонили друзья-музыканты, которые  по вечерам в выходные  дни играют с ним в одном ансамбле.
Отвечает Семен Михайлович всегда коротко,  односложно и утвердительно:
— Хорошо! Будет сделано! Мы ведь договорились! Не помнишь что ли? Прорвемся!
На этот раз звонил  Анатолий Александрович   Дубченко — начальник технологического отдела, которому конструкторское бюро подчинено административно. Анатолий Александрович, ранее все время работавший проектировщиком, в конструкторские дела Якова Михайловича не лезет, требует от него  только конечный результат: выполнение плана и установленных графиков проектирования.
—Зайди! – коротко бросил начальник отдела, будто отрубил.
Семен  Михайлович положил  трубку на телефонный аппарат, пометил  в блокноте вопрос, который надо было непременно  решить только сегодня, свернул  чертежи на столе, на несколько минут задумался. Повернувшись на  стуле, встал  и, насвистывая про себя  мелодию, врезавшуюся в память после вчерашней репетиции,  осторожно перешагнул через стопки справочных документов, разложенных на полу вокруг его стола, и  вышел в коридор.
Поднявшись бегом  по лестницам на пятый этаж, остановился, чтобы отдышаться. «Рановато, — мелькнуло в голове, — не хватало еще одышки, пора завязывать  с похмельем после концертов».
Начальник отдела, оторвав взгляд от сводки итогов работы института за квартал, повернул голову в сторону вошедшего Гальперина и, не здороваясь, спросил: — Ты трех человек на кросс выделить не мог?
Семен Михайлович дернул несколько раз головой справа  налево, как бы пытаясь стряхнуть мысли, которые владели им в данную минуту, и уловить скрытый смысл в вопросе начальника отдела.

—  Не понял! – Состроил  вопросительную гримасу на лице  и широко раскрыл  глаза Семен Михайлович.
—  Не понял? — Хлопнул по столу ладонью Анатолий Александрович.  —  Он не понял!  Какой непонятливый! Три километра пробежать молодому человеку – одно удовольствие!  Размять  мышцы и суставы! Засиделись за кульманами, разжирели!
Однако, взглянув на доходную фигуру Гальперина,  спокойнее добавил.
— Скоро разжиреете.
— Мы в шахматном турнире  участвовали! – Приходя в себя, перехватил инициативу Семен Михайлович.
— В шахматном турнире! – Передразнил Анатолий Александрович.-  Нормы ГТО  кто сдавать будет?  В поднятии тяжестей никто не участвовал. В твоем секторе – одни мужики! И сам мог гирю потаскать, ничего бы не случилось!
Щуплого  начальника конструкторского бюро заявление насчет гири сильно возмутило.
— А вам известно, что кроме всего прочего, я еще и – музыкант! –  Вскипел Семен Михайлович. – И все, что тяжелее скрипичного смычка, поднимать противопоказано!
— А тебе известно, музыкант, что из-за невыполнения спортивных мероприятий отдел откатился на третье место? Отсюда и соответствующие премии. Кстати, это и твои потерянные деньги!

-2-

 — Мы план на сто двадцать процентов выполнили! —  Вставил  Семен Михайлович.
—Да хоть двести! – Начал снова горячиться начальник отдела. – Важен конечный результат, а результат – третье место!  А эта кукла, новая, — после небольшой паузы продолжал напирать  он, —  ни к чему не способна?
При напоминании о кукле  лицо Гальперина заметно посветлело, как будто неожиданно его осенила приятная  мысль.

— Ей гири поднимать прикажете? – Осклабился он.
— Один километр пробежать не могла?
— Со временем она сможет решать больше, чем многие из нас в отделе.
— Тоже музыкантша?
— Не только! Еще и певица.  А что касается ее кандидатуры – это к главному! — Серьезно  ответил Семен Михайлович и  поднял руку вверх, показывая, что он тут не  причем,  и начальнику отдела следует обращаться к главному инженеру института.

— К главному, говоришь? – Опять закипая, вскричал  Дубченко. – Не помнишь,
кто ее привел в отдел? Ты согласовал со мной? Музыкант, певица! Вы где работаете? В филармонии что ли?
— Или мы  работаем в спортивном обществе «Динамо»?- Огрызнулся Яков Михайлович.
— Короче, правовед-интеллектуал, передай своим орлам, что премия за прошлый квартал будет уменьшена на двадцать пять процентов. Всем! В том числе и тебе! —  За    неучастие в спортивной жизни института.
— Анатолий  Александрович! Сто двадцать процентов плана что-нибудь значат?
— Тем не менее:  третье место!
—  Дракам   и грамота вредна!
— Хватит умничать! Займись делом!
— Завод не принял документацию  к исполнению, надо ехать проталкивать.

 — Опять некомплектность?
— Сборочные чертежи, общие виды – все это передали…
— Деталировки главный будет делать? Или директор института? Сто двадцать процентов… за счет конструкторов  завода. Вас, двенадцать лбов, зачем собрали здесь?
Выпускать готовую  документацию!  Иди, не мешай работать, завтра доложишь!
Договориться с директором завода Степаном Даниловичем Деминым во время вчерашней встречи о доработке документации заводским конструкторским отделом не
получилось.
— И рад бы помочь! Как не помочь хорошему человеку? – Разводил руками Степан Данилович. – Правильно пойми, Семен Михайлович, у самого – завал! Со всех сторон наседают: министерство выполнение плана требует,  обком же сторонние заказы подбрасывает. И попробуй не выполнить! Но ты – товарищ деловитый, думаю, выкрутишься, ведь  — не впервой!  И, пожимая на прощание руку, добавил: «Звони, не забывай, буду рад еще раз как-нибудь побывать на твоем концерте».
В проектный институт Гальперин  попал года три тому назад чисто случайно.  До этого  трудился в конструкторском отделе на небольшом заводе по изготовлению нестандартного оборудования, одновременно руководил заводским музыкальным ансамблем и, по требованию директора, в  канун каждого праздника  вместе с коллективом художественной самодеятельности выступал с концертами  на вечерах отдыха заводских работников. В перерыве,  на одном из них, к нему подошел  худощавый мужчина, лет пятидесяти, несколько выше среднего роста, с  лысиной  на передней части головы,  отчего  лоб  казался чрезмерно  высоким;  его крупный нос  нисколько не портил  правильно очерченного продолговатого лица.

-3-

 —  Ансамбль  для любительского уровня, —  сказал он, пожимая  руку Семену Михайловичу, —  выше всяких похвал! А ваша игра на скрипке растрогала до слез.      Меня зовут Всеволод  Ильич Палей – главный инженер проектного института.
— В ансамбле нет любителей! – Сухо произнес Гальперин. —  Все имеют музыкальное образование. И не только музыкальное. У каждого есть и другая профессия, которая  кормит…

 — Сам в молодости мечтал о музыкальной карьере. —  Прервал его главный инженер. —  Присядем  где-нибудь в сторонке, потолкуем!
Семен Михайлович, привыкший к неожиданным знакомствам, интуитивно  почувствовал какой-то  интерес, необъяснимый для самого себя, к этому незнакомому мужчине.
Никем не занятый последний ряд сидений почти не освещался  — ничто не мешало  откровенному разговору.
— Чуть больше двух лет тому назад, — продолжал Всеволод Ильич, — я был директором проектного института, не этого, где теперь работаю, — другого.  На чем сегодня горят мужчины? Правильно! Одно зло и одна радость – женщины! Партия не прощает. Там у меня был лучший ансамбль среди проектных институтов города. Здесь начал  начальником  отдела, Теперь  вот – главный  инженер.  В ответ на мою откровенность, совершенно незнакомого вам человека, хочу выяснить, где и кем  вы работаете.  Или художественная самодеятельность и есть ваша основная работа?
Во время этого короткого разговора Всеволод Ильич  неожиданно предложил Якову Михайловичу должность начальника еще несуществующего бюро и оклад в полтора раза выше нынешнего. С одним условием: организовать такой же ансамбль в проектном институте.
Утром, до начала работы, не заходя к себе в отдел, Семен Михайлович  поднялся на третий этаж.  Лагутин,  главный  специалист  отдела теплоснабжения, уже был на своем рабочем месте. Сытин знал, что он всегда появляется в институте  на тридцать минут раньше, чтобы до начала  рабочего дня прочитать основные статьи свежего номера «Известий»; этой привычке никогда не изменял – своего рода наркотическое средство, и, если по какой-то случайности в такой  ранний час газетный киоск   закрыт, то  весь день, как признавался иногда в разговоре, он  чувствует себя скверно, как бы,  не в своей тарелке. Вот и теперь, когда скрипнула дверь, посмотрев на часы, Лагутин состроил недовольную гримасу: кто мог потревожить его в это святое время?
— Здорово живешь, Митяй! — Издали, с порога, закрывая за собой дверь,  вскрикнул Гальперин. – Все новости прочитал? Еще хвост моджахедам наши доблестные бойцы не накрутили?
— Говори по делу! — Сворачивая газету, сухо отозвался Дмитрий Николаевич.- Зачем пожаловал?

— Оторвись от мировых проблем, спустись на землю! Разве мало у нас с тобой своих забот?
— И все-таки, что так издали подъезжаешь?
— Как-то случайно во время обеда я оказался за одним столом с Сергеем Данчуком. Знаешь такого? – Ухмыльнулся Семен Михайлович.

 — И что из этого?

 — Разговорились, оказывается, он – опытный конструктор, перешел к нам с завода, чтобы получить квартиру.
— Сергей, кроме того, – толковый  проектировщик, так что, Сеня, не будем
тратить драгоценные минуты —  ты его не получишь.
— Да я, ведь, и не прошу.

-4-

 — В чем тогда дело? Зачем пришел?
— Ты и представить не можешь, с каким он воодушевлением воскликнул:
«Как соскучился по конструкторской работе»!
— Все может быть. Но не судьба, Сеня, не мечтай, у самого – завал!
— Слышал, ордер на квартиру получаешь, — переключился на другую тему Семен Михайлович, — отметить надо.
— Я тоже слышал.
— Ты,  ведь, в первой тройке, не забудь пригласить, концерт дадим бесплатно.
— Ох, Сеня, — оживился Лагутин, — еще не скоро, знаю, что квартиры институту должны выделить, но дом  не сдан, и в профкоме помалкивают.

 — На каком этаже хочешь получить?
Неопределенная гримаса, вроде жалкой улыбки, мелькнула на лице Дмитрия Николаевича.
— Разве у меня есть возможность выбирать? Дай бог получить хоть какое-то жилье!
— Не переживай! Второй или третий этаж тебя устроит?

 — А ты маг что ли?
— Я заместитель председателя профкома института, и не только: есть и другие каналы, так что будем считать — договорились? У тебя второй или третий этаж, а я с главным инженером потолкую насчет Демчука. Временно, конечно,  —  месяца на два-три. Твое дело – сильно не упираться!
Лагутин молчал.  Семен Михайлович встал, подал ему руку:

 — Приятно иметь дело с умными людьми!
« Перетянуть в свое бюро толкового конструктора, — думал Семен Михайлович после разговора с Лагутиным, — даже на два-три месяца – тоже победа. А потом – все  временное  почти всегда становится  постоянным».
Документы, справочники, стопки чертежей лежали на полу в том же виде, как он оставил их вчера. Уборщицу, Пелагею Максимовну, когда однажды, собрав его бумаги с пола и со стола, сложила одной большой стопкой на подоконнике, он строго отчитал. Внешне, человек спокойный и  вежливый, обращаясь к ней, говорил с суровой гримасой на лице:
— Вы, Пелагея Максимовна, порушили вчера весь порядок в моих документах!

 — Да, милый,  разве это порядок? Чистый бедлам какой-то! В нем  разобраться и самому-то, наверное, не получается! Да и  мне-то как пыль со стола вытереть и пол промыть?  Грязью ведь зарастете! А отвечать-то мне!

 — Пыль со стола, Пелагея Максимовна, я и сам умею вытирать, а пол мойте, обходя мои бумаги, когда они лежат. Вы мне все мысли в голове перемешали!
Стол,  за которым  трудится  Семен  Михайлович,   расположен в углу, перед    кульманом старшего  инженера Толи  Авсеенко. На двух  параллельных  полках, вдоль стены, справа  от него, громоздится  множество папок с чертежами, сборниками стандартов и справочников. Лицо Семена Михайловича   всегда направлено в сторону  окна — каждый, кто входит в отдел, наталкивается взглядом на его спину и начинающую формироваться лысину. Семен Михайлович  свое рабочее время ценит.  Сидя спиной к проходу, он не отвлекается на  мелькания посетителей из других отделов или  хождения  своих работников по самым разнообразным делам.   Кому-то требуется получить консультацию  более опытного инженера,  кому-то  согласовать присоединительные размеры узлов в изделии, над которым совместно работает несколько человек, то ли  посоветоваться насчет идеи, неожиданно возникшей,  или  обсудить успехи  любимой футбольной команды, а то и  выйти покурить  на  лестничную площадку, чтобы передохнуть несколько минут от напряженной умственной работы.   Подоконник,  к которому вплотную придвинут стол  Семена Михайловича, тумбочка справа от стола и
-5-
пол  вокруг его   рабочего места завалены папками с чертежами, сборниками стандартов, технических условий,  справочниками, входящей и исходящей перепиской со многими организациями.  Приблизиться  вплотную  к его рабочему месту  довольно проблематично:   сначала  надо  подумать, куда между ворохом  бумаг можно поставить ногу, чтобы не испортить какой-нибудь  чертеж  или важный документ.  Ориентируется,  однако, в этом хаосе Семен Михайлович  удивительно  легко: быстро  находит  необходимую папку, разворачивает один за другим сразу  несколько чертежей,  помечает на отдельном листе   нестыковку  размеров, допусков, нехватку видов или сечений и кричит через весь зал, вызывая исполнителя: «Костюнин Андрей! Оторвись на минутку!».

 С трудом перешагивая  стопки чертежей, разложенных  на полу, Костюнин подходит к столу Семена Михайловича и,  сквозь невнятное бурчание, произносит:
— Что там еще? Сто раз проверил!
Семен Михайлович  немногословен, добродушно улыбается, глядя прямо в глаза.  Переводит взгляд на чертеж, тычет карандашом в подчеркнутые размеры, разворачивает второй лист, выполненный Тороповым, указывает снова на подчеркнутые  цифры.
— Согласовать не можете? В разных городах находитесь?
В глазах Костюнина загораются ехидные огоньки, и он на весь отдел кричит:
— Торопов, Петро! На ковер к начальнику!

Торопов из-за разложенных бумаг близко к столу подойти не может, с вопросом на лице стоит в отдалении.
Семен Михайлович, сворачивая оба листа в одну трубку, с ироничным оттенком в голосе интересуется:
— Что делать на заводе с такой документацией?
Возвращает чертежи и тоном, не допускающим возражений, добавляет:
— Остаться после работы, проверить, исправить, утром доложить!
После разговора с Лагутиным  Гальперин уже не сомневался  в том, что удастся перетянуть к себе в бюро Сергея Демчука. «Не забыть бы с утра перехватить главного инженера», — подумал он, потянулся за блокнотом и записал первым пунктом на странице под заголовком: «Выполнить завтра!»
Заметно повеселевший от неожиданной удачи, насвистывая мелодию в ритме марша,  поднялся на четвертый этаж, в коридоре на минуту задумался, что-то вспомнив,  повернул направо и, уже не колеблясь, открыл дверь в архитектурный отдел.
Проходя вдоль выставленных в одну линию кульманов, резко остановился возле стола хорошенькой Лили Колосовой.
— Здравствуй, крошка! Тебя тут замучили.  Пашешь, не поднимая головы! Переходи к нам,  будешь представительным  лицом  отдела  в смежных организациях: красивые девушки нам позарез нужны!
— Лиля вспыхнула, кокетливо скосила глаза, хотела остаться серьезной, но, не удержавшись, засмеялась:
— Да ну вас! Вечно в краску вгоните!
Через несколько шагов,  возле стола тридцатилетней незамужней Татьяны Ковальчук, приветливо обращается к ней:
— Все хорошеешь, Танечка! Сегодня ты потрясающе красива! Хорошо выспалась? Никак не могу добиться твоей благосклонности!
— Когда трепаться перестанешь? – Серьезно парирует Таня,  однако, польщенная комплиментом, дружелюбно, широко улыбается.
У стола Алины Глинской, задержавшись  несколько дольше, вполголоса произнес:
— Возвращаю долг!

-6-
И совсем тихо, почти шепотом, подсовывая под стопку бумаг две шоколадки, добавил:
— В субботу играем.  Едем вместе?
— Далеко?
— Ерунда, Километров сто. Я заскочу.
Не дожидаясь согласия, прошел  в конец зала, к столу главного специалиста
отдела —  Андрею Вашкевичу.
Андрей Сергеевич, приподнявшись со стула, всем корпусом нависал над чертежом,  который, не вмещаясь на столе, частично свешивался вниз. Нанес карандашом какие-то пометки, выпрямился  в полный рост, шагнул к кульману, прочертил несколько линий, только после этого,  повернув голову в сторону Гальперина,  сухо  спросил:
— Что скажешь?  Чем порадуешь?
—  Договорился, наконец, насчет твоей тачки: капитальный ремонт двигателя выполним  через неделю – две: поменяем кольца, вкладыши, переберем электропроводку – будет как новая! Нельзя такой шлейф дыма за собой таскать  — всю экологию города испортил!   За одним махом и техосмотр пройдем!
— Опять врешь! Полтора месяца морочишь голову.

—  По-твоему,  все так просто? Почему сам не сделал? Целыми днями не отхожу от телефона, а он еще  капризничает!
— Сам-то уверен? – Присаживаясь на стул, примирительно спросил Вашкевич.
— Теряем время! Выезжаем через полчаса!
Андрей Сергеевич недоверчиво посмотрел на Гальперина и, уже было, приготовившись выйти из-за стола, опять сел.

 — Потратить целый рабочий день?

— Едем на твоей тачке! – Тоном, не допускающим возражений, сказал Семен Михайлович, не обращая внимания на колебания Вашкевича.  —  Поторапливайся – тянешь время!
— Твоя-то машина где?

—  Сняли номера: без прав ездил.

 — Как без прав? Посеял, что ли?

 — Отняли – выпивши,  был!
Вашкевич молчал.
— Едешь или не едешь? Влиятельный человек ждет!
— Работы много! Начальника отдела поставить  в известность надо! – упавшим голосом произнес Андрей Сергеевич, как бы теряя энтузиазм, которым загорелся  только минуту назад.
— С твоим шефом я вчера вечером переговорил – вместе с работы ехали.  Через полчаса выходим – на несколько секунд к себе в отдел забегу. Лишний раз прокатимся – ничего не случится!
— Сегодня уже и на ремонт поставим?
— Процесс пошел, а ты начинаешь рассуждать! Через полчаса – у твоей машины! – Повторил Гальперин и решительным шагом направился к выходу.
В приемной директора завода, куда они вошли, два человека, время от времени поглядывая на  дверь, нервничали, но терпеливо ждали возможности  попасть в его кабинет.  Секретарша, легко и грациозно порхая пальцами над клавиатурой компьютера, повернула голову в сторону вошедших мужчин:
— Семен Михайлович, здравствуйте! Опять к нам в гости?
— Куда уж без вас, Наталья Ивановна! — Никак не получается!
— С каких это пор – Наталья Ивановна? Так и обидеться  могу!
— Ты ведь знаешь: шучу, Наташенька! – Сказал Семен Михайлович, подходя вплотную к столу секретарши. Повесив на край спинки ее стула целлофановый пакет, в котором угадывалась  твердая плоская коробка,  добавил: — в знак нашей дружбы!
-7-

— Зачем? – Заметно краснея, тихо, почти шепотом, произнесла девушка.
— Я без твоей помощи пропаду, Наташа!
—  Сегодня к директору очередь! – оправляясь от смущения, серьезно произнесла она. – Придется подождать!
— Подождем, коль нам надо!
Минут через сорок Гальперин проскользнул в кабинет  директора, бросив на ходу Вашкевичу: — потерпи  маленько!
Андрей Сергеевич, промучившись в ожидании минут тридцать, начал нервничать,  проклиная самого себя за то, что смалодушничал, и опять попался  на крючок. Наташа, не обращая внимания на посторонних, с серьезным деловым лицом, продолжала печатать: пальцы обеих рук мелькали над клавиатурой с такой непостижимой быстротой, что, казалось, они совсем не касаются клавиш.
Дверь, наконец, приоткрылась,  показалась голова Семена Михайловича:
— Андрей Сергеевич, зайди! – Жестом показал он в сторону открытой двери.
Довольно молодой для директорской должности, симпатичный мужчина, с небольшими черными усиками и темной густой, коротко постриженной, шапкой волос, поднялся из-за стола, вышел навстречу Вашкевичу и подал ему руку:
— Демин, — сказал он, — Степан Данилович.- Проходите, присаживайтесь.

 —  Лучший архитектор города! — Вставил Семен Михайлович.
Андрей Сергеевич скривился как от зубной боли, но промолчал.
Демин, пропуская  без внимания замечание  Гальперина, многократно тыкал пальцем в кнопки телефона, из трубки которого беспрерывно слышались короткие гудки, но, обращаясь именно к нему, сказал:
— В течение двух-трех дней передадите техническую документацию. Не затягивайте! Нужно время, чтобы ее перелопатить, составить качественные спецификации, да и металл успеть заказать.
Семен Михайлович, почувствовав удачу, подался вперед, желая  что-то вставить, но Демин жестом руки остановил его: по телефону, наконец, ответили.
— Здорово, Виктор Сергеевич! Еле дозвонился! – Говорил он уже в трубку.
— Демин. Узнал? Слава богу! Загородный дом начал строить? Только земельный  участок получил? Я подошлю к тебе нужного человека – высококвалифицированного архитектора, Будет консультировать. Помоги ему отремонтировать машину, Отдай в руки хорошему специалисту. Твой заказ на следующей неделе будет готов. Держу на контроле. Будь здоров!
Положив трубку, директор  помолчал минуту:
— Беспрерывная суета! Устал сегодня.  Подъезжайте на станцию техобслуживания, найдете директора Виктора Сергеевича  Остапчука, скажете: от Демина!
Подавая  Вашкевичу  бумажку, добавил:
— Здесь телефон мой и Остапчука, вижу: вы – человек скромный —  на станцию езжайте вместе с Семеном Михайловичем, а станет  выкручиваться – позвоните.  Вы мне тоже понадобитесь. Рад был познакомиться. Все, ребята! – Поднялся из-за стола Демин, давая понять, что разговор закончен, — Через пять минут —  у меня совещание.
Пожимая на прощание руки, добавил:
— Работайте!
Три дня спустя Демин позвонил Гальперину сам:
— Конструкторский отдел, наконец,  разобрался с твоей документацией. Ты опять схитрил. Договаривались-то —  по одному объекту, а ты два подсунул!
— Степан Данилович! Но, ведь, надо!
— Знаю, что надо! У меня в плане – изготовление нестандартного оборудования на эти
объекты. Именно – изготовление, а не выполнение конструкторской документации! Один,
-8-
как договорились, осилим. И, не давая возможности вставить слово, с категоричностью добавил:
— Напряги своих бойцов! Меня пойми – главный конструктор грозит уволиться!
Семен Михайлович, подперев голову левой рукой, в глубокой задумчивости  смотрел,  не отрываясь в окно, как будто в пустоту. Отрешенный взгляд скользил  по
карнизам зданий на противоположной стороне улицы, по верхушкам каштанов, двумя рядами обрамлявших дорогу, где беспрерывным потоком проносились машины. В сознании ничто не фиксировалось.  В голове роилось множество вариантов, сменяя друг друга, но  не возникало, ни одной яркой мысли, Тупик заключался в том, что никто не мог оценить, какой огромной трудоемкости требуют конструкторские разработки. Он понимал: работа, которую выполняло бюро, не свойственна проектному институту,  никем, внутри его, до тонкости не может быть понята,  поэтому объяснять или доказывать что-либо – дело бессмысленное.
В острые моменты, которые часто случались в суматошной деловой жизни, мозг его работал напряженно, с полной отдачей, и, как правило, решение приходило неожиданно – надо только успокоиться, на время забыть о проблеме. Но всегда, какие бы неприятности,  ни подбрасывала ему его кипучая деятельность, как бы, ни был загружен множеством прозаических дел, когда начинал нервничать,  самопроизвольно переключался на музыку. Мелодии приходили на смену одна другой в зависимости от состояния духа. Вот и теперь в ушах мягко зазвучал вальс  Мендельсона. Незаметно для себя стал его насвистывать. Одновременно, как бы по другой орбите, вращалась какая-то неосязаемая  мысль, которая вот уже несколько дней не могла пробиться на поверхность сознания,  и тревожила неотвязно: никак не мог вспомнить, что его так озарило в кабинете начальника отдела. Тогда ему показалось, что нашел ключ к решению многих проблем.
— Семен Михайлович! — Вкрадчиво произнесла Настя Буйницкая, возвращая его к реальности, единственная девушка в конструкторском бюро. Осторожно отодвинула чертежи с края стола, поставила перед ним небольшой поднос с чашкой кофе,  сахаром и пряниками. — Нельзя так напряженно думать —  это вредно для здоровья!
В институте  Гальперина все называли только по имени, и это короткое имя – Сеня — настолько отражало его манеру поведения, его образ, всю его сущность, что по- другому, казалось, и обратиться к нему нельзя, даже внешний облик, как будто, соответствовал этому имени. Нравилось ли это ему?  Со стороны казалось, что он сам поощрял такое обращение, подчеркивая близость к начальству и равенство с подчиненными. И только Настя никогда не забывалась, и никогда не пользовалась приобретенным правом назвать его мягче, любезнее, просто по имени, даже,  когда оставались вдвоем, чтобы, не дай бог, не привыкнуть и  не оговориться случайно среди коллег по работе.  Он для нее был только Семен Михайлович. Всегда помнила, что именно ему обязана не только своим  появлением в отделе, но и тем, что была принята в  ансамбль и, благодаря этому, появились дополнительные  деньги и возможность более прилично одеваться. В присутствии посторонних и при каждом удобном случае подчеркивала  дистанцию,  которая разделяла их на служебной лестнице.
Гальперин резко дернулся вместе  с креслом, отодвигаясь подальше от стола, и, повернувшись  вполоборота, придержал ее за руку:
— Настя! Где пропадаешь?
Споткнувшись на папках бумаг,  разбросанных на полу,  она толкнула его  упругим бедром и улыбнулась извиняющейся, застенчивой улыбкой:
— Вы что, Семен Михайлович? Постоянно — на работе! Это вас целую неделю не застать на месте. Сегодня пятница. Не забыли?

 По его лицу скользнула еле уловимая тень, как бы смывая ту озабоченность и напряжение, которые были написаны на нем еще пять минут назад.

-9-
— Вовремя напомнила о себе! – Не выпуская руку,  произнес он, обволакивая глазами ее всю, очаровательную своей чистотой и свежестью.
Настя смутилась, легонько, но настойчиво, высвобождаясь из его цепких пальцев.
— В понедельник  вместе поедем на завод, — продолжал он,  пропуская мимо ушей ее напоминание о пятнице, — серьезное дело — нужны наши глаза и уши. Познакомлю с большим и  влиятельным человеком.
—  Нет, нет, Семен Михайлович! Что вы еще придумали? Сведите с большим человеком  кого-то  из ребят! Вот увидите: я завалю ваше серьезное дело! Что тогда?
-То-то и оно! Только ты одна и сможешь справиться! – Ухмыляясь, произнес он.
С Гальпериным Настя познакомилась  в клубе завода, на котором работала мама. Первый раз за последние два года уступила ее настоятельному требованию и согласилась взять у нее  пригласительный билет на новогодний бал. Два года она не встречалась с друзьями, бывшими однокурсниками, избегала отвечать на телефонные звонки и никому сама не звонила. Считала, что ее невосполнимая потеря чудовищно несправедлива,  и,  сколько бы ни прошло времени, душевная боль никогда не ослабеет и не уляжется. « За что, — думала она, — судьба наказала так безжалостно и  жестоко  именно  меня? Я, ведь, абсолютно безгрешна!»
На этот раз Настю сломили не только настоятельные мамины просьбы, но и разговор во время последней встречи с Ольгой Антоновной.
В центре просторного фойе заводского клуба, внимание, входивших внутрь, привлекала  высокая, до самого потолка, елка, опутанная  гирляндами беспрерывно мерцающих  разноцветных огоньков с пятиконечной звездой на верхушке.  Ее пушистые ветки, усыпанные блестками «дождя», увешанные золотыми и серебряными шарами, фиолетовыми и синими фонариками,  бумажными фигурками и звездочками, замысловатыми сверкающими игрушками, источали терпкий хвойный запах. У подножья – весь белый, с  большой пушистой бородой, в красном колпаке, сверкал блестящими пуговицами глаз, изготовленный чьими-то умелыми руками, искусственный дед Мороз..  Новогодняя елка для  Насти всегда олицетворяла свершение в наступающем году чего-то фантастического, неизвестного и  возвышенного, пробуждала надежды на будущее, создавала особое, непередаваемое,  приподнято — праздничное настроение.  Не раздеваясь, окинула внимательным взглядом немноголюдное помещение: солидные, разодетые чопорные  дамы, передав гардеробщицам верхнюю одежду,  сходясь по  двое, дарили друг дружке дежурные улыбки,  в терпеливом ожидании начала торжественной части вечера затевали пустые разговоры, другие — в большинстве —  прогуливались парами,  под  руку с мужчинами, одетыми  в строгие,  темные костюмы. Откуда-то сверху лилась тихая, приятная, успокаивающая мелодия.
Молодежи, когда вошла, почти не было, только трое парней, стоя перед буфетным барьером, что-то заказывали и  покупали;  за столиками  несколько девушек – скорее подруги – в напряженном ожидании смотрели в их сторону. Среди этой пожилой публики, которая, по всей видимости, собралась из-за обязанности перед руководством или по укоренившейся за многие годы привычке,  Настю стала одолевать невообразимая  скука, и такой одинокой, такой жалкой показалась сама себе! Зачем поддалась на мамины уговоры? Повернуться и уйти, пока не разделась? Но постепенно помещение  наполнялось молодежью: нарядные симпатичные девушки, щеголеватые  парни заходили группами и
поодиночке; слышался смех, гул голосов, громкие возгласы приветствий. Только что пустовавшие места за столиками, расставленными в фойе,  прямо возле барьера буфета, незаметно оказались занятыми. Люди подходили и подходили и – больше молодых парней
и девушек —  непринужденно обменивались репликами, шутками;  не иначе – заводские рабочие. И уже, толпясь большими и малыми группами, галдели  внизу, где была
-10-
установлена елка, на ступеньках  у массивных перил, и выше, на лестничных широких площадках. Настя сняла сапоги, надела удобные туфли на среднем каблуке и, когда присутствующие потянулись на второй этаж, вместе с сапогами в большом целлофановом пакете передала пальто в руки еще совсем не старой гардеробщице –«скорее всего, обязали поработать лишь во время новогоднего вечера» — мелькнуло почему-то в голове.
В зрительном зале мест оказалось достаточно много – разместились все, стоять никому не пришлось. Торжественная часть, что очень обрадовало публику, закончилась быстро: с поздравлениями выступили только директор завода, да председатель профкома. Говорили коротко: в основном, о производственных достижениях и успехах в прошедшем году, поздравили присутствующих  с наступающим новым годом.

 Театрализованные представления, короткие водевили, музыкальные паузы шли вперемешку с танцевальной программой. Настя пользовалась большим успехом, ей даже казалось, что присутствующие молодые мужчины, парни и совсем юноши – все хотели с нею танцевать – она,  разгоряченная, еще  переполненная  мелодией и ритмами предыдущего танца, не успевала остановиться и передохнуть, как к ней снова кто-нибудь подходил с поклоном. Музыка увлекала ее и завораживала всегда: ничто в жизни не приносило такого большого  наслаждения, так не вдохновляло,  не вызывало столько радостных  минут,  возвышенных чувств,я  и такого душевного подъема! И ничто, кроме музыки, так не помогало в тяжелое время отчаянной скорби! И тогда она садилась за свое старенькое пианино,  начинала играть, подбирая мелодию под стать ее печальному  настроению,  не замечая слез, заливавших лицо, целиком отдаваясь во власть нечеловеческих,  дьявольских звуков,  которые разрывали сердце, загоняли на самую большую глубину страданий. Порой, когда оставалась одна в пустой квартире, с тоской в душе, напевала под собственный аккомпанемент:
В минуту жизни трудную
Теснится ль в сердце грусть
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.
Есть сила благодатная
В созвучье слов живых
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них.
После таких приступов тоски наступало  душевное опустошение, безразличие ко всему, что происходило вокруг, но  напряжение все-таки спадало и на время приносило облегчение. Правда, последний год , когда начала работать,  каждодневная
суматошная суета, неисполнимое , как ей казалось, количество обязанностей, навалившихся  на нее, придирки сослуживцев и клиентов, которых постоянно надо было успокаивать, непреходящая физическая усталость, а также ненавязчивое дружелюбие и предупредительность, которые постоянно проявляла мама, стараясь не оставлять ее одну, постепенно притупили острые всплески тоски и душевных терзаний.
И вот теперь, увлеченная общим весельем, Настя как бы забыла о своей боли, о том, что хотела уйти  с новогоднего вечера, и, проведенные два года замкнутой жизни отшельницы, будто растворились в тумане, промелькнули  в далеком сне.
В перерывах между танцами выступал неизвестный  в городе ансамбль,  и зал,  взрываясь аплодисментами, вдохновлял и подбадривал  музыкантов, но в особый энтузиазм повергла публику мелодия, которую они исполняли с большим воодушевлением. Где-то с середины композиции  продвинулся вперед, на край сцены, худощавый мужчина среднего роста и, продолжая аккомпанировать на гитаре,  как бы немного простуженным, хрипловатым голосом, запел:

-11-
Нет, не по мне краса в чужом окошечке,
В чужих краях бродил я много дней,
Но не оставил там души ни крошечки,
Она для Насти, Настеньки моей,…
В этот момент хватающее за душу пение саксофона и дробь ударников, определявших  ритм,  неожиданно оборвались  — три мужских голоса, сливаясь  в  один,   грянули:
Она для милой Настеньки моей.
Зал взорвался аплодисментами.  Несколько мужских и женских голосов, перебивая друг друга, заглушая звуки оркестра, громко скандировали:
— Бис, бис! Браво! Бис!
Вдохновленный энтузиазмом публики, тот же худощавый мужчина, выхватывая из середины песни еще один куплет, снова запел хрипловатым,  будто простуженным голосом:
Бананы ел, пил кофе на Мартинике,
Курил в Стамбуле злые табаки,
В Каире я жевал, братишки, финики с тоски,
Они по мненью моему горьки,..
И три сильных мужских голоса, вторя чистым звукам струн гитары, снова подхватили:
Они вдали от Родины горьки.
Настя выбежала из танцевального зала сразу, как только музыканты закончили выступление и куда-то удалились. Нашла его за столиком в фойе, возле буфетного барьера, два места рядом с ним были заняты: справа – молодой мужчина, в котором она узнала саксофониста, слева –  женщина с еле заметной горбинкой на носу и густыми рыжеватыми волосами. Ее Настя на вечере ни разу не приметила. Подходя ближе,  услышала обрывок разговора:
— Нам с Машей надо успеть отметиться на вечере у ее друзей, — говорил саксофонист, — Веня подменит, — добавил он в ответ на на недовольную гримасу на лице мужчины и, выражавшие недоумение,  высоко поднятые брови.
С трудом пересилив  свою нерешительность , с каким-то необъяснимым душевным трепетом, на онемевших, как будто ватных, ногах .Настя подошла к их столу.
— У вас свободно? – Пролепетала она пересохшим языком, Три пары глаз оценивающе скользнули по ее лицу, но никто не отозвался. Настроив себя во что бы то ни стало с ним поговорить, подавила в себе вспыхнувшую  обиду на их пренебрежительное молчание и отодвинула правой свободной  рукой незанятый стул. Осторожно поставила на стол пластиковый поднос , который держала в левой руке, с  чашкой  чая и любимым заварным  пирожным.

 – Не возражаете? — Виновато и робко улыбнулась она.

 — Да, пожалуйста, свободно. – Ответил тот, с кем  она настраивала себя переговорить, почему-то сразу угадав в нем  руководителя ансамбля.
— Вас отвезет Арсен, — продолжал  саксофонист после длительной паузы, прерванный появлением Насти, разговор, — Алина еще здесь? Вместе уезжаете?
— Ну что ж! Тогда не задерживайтесь! – Сказал тот, который пел хрипловатым голосом, не отвечая на вопросы саксофониста.

 — Спасибо, Сеня! – Женщина, сидевшая рядом, положила руку на его полусогнутую ладонь и, вставая, как бы в знак благодарности, легонько пожала ее. – Не переусердствуй, береги себя!

-12-
На его усталом, отрешенном от окружающего веселья, лице глаза вспыхнули любопытством: почувствовал, что девушка оказалась за этим столиком не случайно. Настя, откусывая осторожно пирожное, чтобы, не дай бог, не запачкать свое
любимое,  еще совсем новое, платье, и, запивая чаем, до сих пор зажатая в тисках собственной застенчивости, не находя нужных слов для начала разговора, невзначай  наблюдала за ним.  Отклонившись всем корпусом на спинку стула, он, как будто, вытянулся весь, продвинув под столом далеко вперед ноги, освобождаясь от общей
усталости. Первый раз в жизни она воочию  наблюдала такую полную перемену в облике одного и того же человека: сбрасывая накопившееся напряжение, музыкант расслабился,  плечи как-то опустились, лицо заметно посветлело и стало моложе. Отхлебнув из чашки глоток давно остывшего кофе, достал из-под  полусогнутой ладони пачку сигарет, чиркнул  зажигалкой, закурил и, продолжая  молчать,  протянул Насте открытую пачку. Она осторожно, двумя пальцами, вытащила сигарету, как заправский курильщик, помяла ее — он стряхнул на пустую тарелку пепел, зажав между большим и указательным пальцем  свою, раскуренную, протянул ее, источающую приятный запах табачного дыма, ближе к Насте. Она подалась вперед, нависая грудью на край стола, наклонилась, прикуривая, глубоко вдохнула и закашлялась. Засмеялась, смахивая одним пальцем набежавшие слезы, и, сразу преодолев  робость и нерешительность, сказала спокойным,  ровным голосом:
— Вы уже догадались: я вас искала поблагодарить…
— Доставлять удовольствие — наша работа, — прервав ее, сухо произнес он, — нам за это платят. Самая большая благодарность  — аплодисменты публики!
— Сегодня вы пели лично для меня! – С неожиданным для себя воодушевлением  произнесла она.
— В зале всегда найдется хоть одна девушка, которую зовут Настя, — спокойно произнес он, охлаждая ее восторженность.
— Поговорить с вами меня толкало, конечно, совсем другое, — продолжала уже упавшим голосом, —  непреодолимое желание найти работу в каком- либо ансамбле.  И почти с мольбой добавила:
— Помогите, если можете, Мне очень нужно!
— Имеете специальное образование?
— Музыкальная школа – восемь классов. У меня неплохой голос, — начала она и  запнулась,  смутившись. Помолчала: — знакомые хвалят.
Семен Михайлович, уже оценив ее внешние данные,  думал, соображая:
— А что? Неплохой вариант – надо попробовать!

 — Тяжелая работа, — сказал он вслух, — репетиции по вечерам, выступления чаще всего – ночью. Готовы ли вести такую жизнь? Кроме музыкальной школы есть еще что-нибудь за душой?
— Машиностроительный колледж, работаю не по специальности.
— Нужны деньги?
— Нужны! – Со вздохом призналась Настя. – Но не только. Нужна музыкальная среда, атмосфера что ли, которой постоянно хочется дышать.
Первые две  недели Настя с замиранием сердца ждала его звонка, но, когда надежда постепенно стала угасать, она вспоминала тот разговор  с отвращением: не могла простить себе свою унизительную просьбу, и заставляла погасить в памяти даже  само желание, так ярко вспыхнувшее в тот вечер. Неожиданный звонок Семена Михайловича через месяц после этого разговора, показался странным, даже оскорбил где-то глубоко в душе за ее длительные переживания, но все-таки обрадовал.
Фойе завода, куда они приехали,  напоминало оранжерею:  обилие буйной растительности, клетки с канарейками, желтое оперение которых особенно подчеркивало сочную зелень широких листьев фикусов. Небольшой фонтан в центре помещения замечательно вписывался в окружении высоких кустов нескольких видов плетистых роз :

-13-
каждый с крупными  яркими махровыми цветками, не повторяющихся оттенков от бордово-красного до бледно-голубого и даже фиолетового, которые источали густой упоительный аромат. Едва войдя внутрь,  в глазах Насти загорелся  детский восторг.
Очарованная, остановилась, обводя глазами этот райский уголок– все  вызывало восхищение. Гальперин, не разделяя ее душевного порыва, указал на скамейку, не менее искусно вписанную в общий дизайн:

 — Присядем на пару минут, — и, повернувшись к ней лицом, торопливо продолжал: — я тебя ввожу в круг людей с большими возможностями, познакомлю с директором завода. Понимаешь?
Настя видела, что Семен Михайлович придает большое и какое-то таинственное значение предстоящей встрече,  поэтому внутреннее напряжение,  которое не  ускользнуло от ее внимательных глаз, так несвойственное ему, всегда уравновешенному,  изменившийся тембр голоса и этот разговор – все казалось ей странным и даже смешным  И вдруг вспомнила о своих тревожных мыслях, которые неотступно мучили два выходных дня, пока занималась уборкой квартиры и  стиркой  накопившегося белья.

 — Где вчера играли? – Спросила она совершенно не кстати, пытаясь застать его врасплох. –  И без меня?
Смен Михайлович каким-то неожиданно резким порывом выхватил из Настиных рук сумочку,   раскрыл ее и,  почти неуловимым движением вбросил туда пачку денег.

 — Чуть не забыл! Это твоя доля.

 –Я их не заработала! – Сухо сказала она, опуская внутрь  ее руку, пытаясь их вернуть, —  Вы были вчера с Алиной? —  Из прищуренных глаз сверкнули два  злобных огонька.
Его жена, его малолетний сын почему-то Настю никогда  особенно не волновали и не приводили ее душу в смятение. Но с тех пор, как Лиля Колосова, с которой случайно познакомилась в столовой, посвятила по секрету в его тайну, одно только упоминание об Алине Глинской рвало ее сердце и приводило в ярость.
Придержав ее руку, Гальперин спокойно произнес:
— Этот узел ты сама мне поможешь разрубить – потерпи немножко! А доля твоя зарезервирована даже тогда, когда не выступаешь.

 И, не отпуская руки, продолжал волновавшую его тему, обволакивая, таким знакомым ей, гипнотизирующим взглядом:

 — Веди себя правильно, большие перспективы открываются, Будь умницей! Настя вспомнила ту репетицию в загородном коттедже, когда Гальперин первый раз открывал перед ней большие перспективы, и сразу поняла, что значит быть умницей.

 — Вы хотите передать меня другому? – Голос ее дрожал, глаза налились злобой, казалось, из них вот-вот полетят искры.

 — Ты, ведь, не маленькая, — спокойно произнес он, — сама знаешь: не каждый мужчина может устоять перед красивой женщиной – я таких не встречал, но то, что мужчины слепо  верят в высокую нравственность красивых женщин —  это бесспорно! А уж как распорядиться своим богатством, каждый решает самостоятельно. Хочу,   чтобы помнила: мое сердце будет разрываться от одной мысли, что ты позволила кому-то приблизиться к тебе на расстояние вытянутой руки. Минуту помолчав, встал и добавил:

 — Нас ждут! Вместе мы – сила!
Из кабинета директора Гальперин выдвинул голову  минут через двадцать.

-14-

— Настя! Зайди, пожалуйста.
Она поднялась, одернула коротенькую юбку, прошла в кабинет мимо стола секретарши, не обращая внимания на ее короткие, недружелюбные взгляды.

 — Здравствуйте! – Тихо произнесла она, останавливаясь у порога с видом застенчивого ребенка.
Проходите ближе, садитесь вот сюда, — указывая место у директорского стола, сказал, поднимаясь навстречу, высокий симпатичный мужчина с аккуратными
усиками и темными густыми волосами, — вы уж извините – заставили вас ждать, пока мы с Семеном Михайловичем спорили.
Настя прошла вперед, но села не за стол, куда показал директор, а на один из стульев, стоявших в ряд вдоль стены, так, что ее плотные красивые ноги и круглые коленки, еле прикрытые короткой юбкой, оказались  на прямой линии директорских глаз. Она ожидала увидеть старого лысого мужчину, поэтому, как только вошла в кабинет, заметно смутилась, даже оробела, и, ощущая на себе его острый, проницательный взгляд, не могла побороть  в себе скованности и неловкости, с ужасом чувствовала, как на  вспыхнувших румянцем щеках отражается так не кстати нахлынувшее смущение. От директора не ускользнуло ее замешательство, про себя с приятной теплотой он отметил ее стеснительность, такую естественную и неподдельную, для молодой девушки.  Настя подняла глаза, которые до сих пор старательно отводила в сторону,  и на мгновение встретилась с его острым, как ей показалась, каким-то оценивающим взглядом, и непроизвольно  улыбнулась.  Ей было  приятно: почувствовала, что  понравилась.  Первый раз  вспомнила о наставлениях Гальперина и его словах о  той сокрушительной силе, которой она способна воздействовать на мужчин.
Директор, до сих пор стоявший за столом, сел на свое место ,  заметно чем-то озадаченный, некоторое время молчал, опустив глаза на стопку документов, лежавших на столе.
— Итак, продолжим, — обратился  он к Гальперину, взглянув еще раз на Настю,
— общие виды передайте в наше КБ в течение двух дней.
— Трех, — вставил Семен Михайлович.
— Все остальное мы сами выполним, но сроки придется сдвинуть. Вопросы, которые будут возникать к институту, прошу решать на бреющем полете.
— У вас останется Настя до полного выполнения условий договора. Поработает в вашем конструкторском бюро и будет согласовывать все возникающие неувязки с институтом.
— Успех, — сказал Демин и снова пристально посмотрел на нее, — будет зависеть от вашего умения четко организовать весь процесс.  Посовещавшись с Семеном Михайловичем, мы решили назначить вас, Настя, главным инженером этого проекта.
— Семен Михайлович пошутил!- Вскочила на ноги Настя со слезами, — Я не буду! Не справлюсь!
Демин первый раз громко и весело засмеялся:
— Вот и верь Гальперину! А утверждал, что никто, кроме вас, не справится. Но вы не переживайте, в любое время заходите ко мне в кабинет, звоните, не стесняйтесь, будьте настойчивы – вместе как-нибудь осилим!
— Завтра куда выходить на работу? – неожиданно подала смиренный голос  Настя.
— Сегодня решим, подожди в приемной. Мы со Степаном Даниловичем еще кое-что обсудим.
— Опасный ты человек, Семен Михайлович! – Произнес Демин, как только за девушкой закрылась дверь. – Трудно устоять перед тобой.

-15-

  — Что вы, Степан Данилович! Я – самый безобидный человек! Еще никому не причинил вреда, и никто не держит на меня зла. Спасибо за понимание! – Нам вместе долго и плодотворно работать!

Николай Санько, факультет журналистики Минского университета третьего возраста

Один комментарий к “Безобидный человек”

Добавить комментарий